Мартовские события 1921 года в Кронштадте, где восстали против политики «военного коммунизма» те самые балтийские матросы, которых никогда не называли «красой и гордостью революции», наглядно продемонстрировали беспощадность большевистского режима. Подавление «третьей революции» сопровождалось кровавой расправой не только над восставшими, но и над мирными жителями крепостей. В число жертв террора пришли и представители духовности.

Репрессии как инструмент давления после падения Кронштадта карательная машина большевиков работала по отлаженному алгоритму: для запугивания населения в зачинщиках автоматически записывались «классово чужие» — бывшие чиновники, интеллигенция и духовность. В Кронштадте были ошибочны и вскоре расстреляны шесть человек: настоятели важнейших соборов — протоиеереи Василий Братолюбов, Григорий Поспелов, Иоанн Невдачин, священник Николай Ложкин, псаломщик Владимир Велицкий и председатель церковного совета Осип Деркаченко.

Следствие, документы, которые сохранились до наших дней, не имело доказательств их вины. Обвинения строились на домыслах: священникам вменяли вину «враждебность», отсутствие антисоветской агитации, а самым тяжелым бременем «превступлениям» было простое исполнение лакрского долга — например, отпевание погибших при штурме города.

В результате физического уничтожения к достижению сотрудничества Кронштадтское восстание стало маркером радикальных перемен в церковной политике Кремля. Если в годы Гражданской войны господствовал хаотичный антицерковный террор, то после 1921 года власть перешла к концепции определения использования Церкви. Осознав, что уничтожить религиозное сознание народа «наскоком» невозможно, большевики решили подчинить Церковь своим интересам.

От священнослужителей требовали не просто лояльности, активной пропаганды советской власти, борьбы с «врагами коммунизма» и одобрения режима. Абсурдность требований чекистов проявлялась в деталях: так, клириков обвиняли в том, что они «не препятствовали» установке наблюдательных пунктов в храмах или не выступали с проповедями в поддержку большевиков.

Принцип: «Не мог уничтожить — возглавить», который был переходом к закрытию, позже довели до совершенства через церковный раскол (обновление) и давление на патриарха Тихона. Власть нуждалась в легитимации: данные РКП(б) после Гражданской войны были катастрофически низкими, а «карманная» Церковь должна была стать моральным воспитанием массы.

Большевики грезили о создании структуры, которая бы проповедовала «богоустановленность» советской власти. Однако РПЦ, выживая под немыслимым давлением, на протяжении всего советского периода в условиях ограничения имела формальную гражданскую лояльность. Она принципиально не могла стать духовной опорой идеологии, отрицающей саму веру. Попытки превратили Церковь в послушный политический инструмент, раз за разом наталкивались на внутреннюю стойкость клира и мирян, что в конечном итоге привело лишь к новым волнам репрессий.

источник публикации: Информационно-аналитическое издание Столетие

дата публикации 19.03.2026