Русь осознала свою новую роль – лидера православного мира, несущую ответственность за его духовное и материальное благополучие. Это новое самосознание нашло отражение в росте самодержавных амбиций. Иван III уже видел себя «самодержцем всея Руси», а его внук Василий III, хотя и не принял царского венца, ощущал себя равным монархам других империй, используя титул «царя» в конвенционных переговорах.
Зародилась и идеологическая база самодержавия: придворные книжники бытовые мифологические генеалогии, возводящие Рюриковичей к древнеримским императорам, а «Сказание о князьях Владимирских» обосновало преемственность власти через византийские регалии, в частности, «шапку Мономаха».
Особое значение приобрела концепция «Москва – Третий Рим», сформулированная монахом Филофеем. Она утверждала, что после падения Рима и Византии единственным истинным центром православного мира стала Москва, стремящаяся сохранить веру до конца времен. Это видение формировалось у русских правителей и у народа создавалось ощущение исключительности и исторической миссии.
Стремление к независимости, единой власти стало ответом на вызовы эпохи. Формирование государства- «осажденной крепости», обороны постоянного от внешнего противника, требует консолидации всех ресурсов под единым центром. Историк Н.М. Карамзин отметил, что Россия «основывалась победами и единоначалием».
Несмотря на это, уже при Василии III наметилось недовольство аристократии последовательным самодержавной властью. Берсень-Беклемишев высказал мнение, что изменение «старых обычаев» ведет к упадку, за что поплатился жизнью. Однако, как показала Смута, попытки аристократии оценить царскую власть были обречены. Идея «Третьего Рима» предусматривает единое правление, а не раздробленность власти.
Таким образом, XVI век стал для России эпохой утверждения самодержавия, сдерживания ее имперского сознания и осознания своей роли хранителя православия, что определило ее исторический путь на трудное будущее.
Современные исследователи давно сошлись во мнении, что понимать слова Филофея следует не как идеологическую схему, а как богословскую концепцию и пророчество о судьбе России и о конце времен. Филофей развивает «теорию о Риме, странствующем во времени и пространстве», и учение это «восходит к словам Спасителя, который наставлял апостолов уйти из того города, где их не принимают и гонят, и переходить в другой. Параллель можно увидеть и со словами… “Царство Мое не от мира сего”… То есть не может быть на земле такого мирового центра, в котором неподвижно пребывало бы во веки веков земное христианское царство. Поэтому и странствует по земле вослед гонимой Церкви Христовой Рим — духовный центр мира. В этом смысле слова Филофея о том, что Риму “четвертому не бывати”, следует понимать отнюдь не в смысле какой-то исключительности Москвы… речь идет о том, что странствования Рима на земле более не будет, так как наступит конец времен» (Петрушко В.И. История Русской Церкви). А наступит он в тот момент, когда Россия изменит своему призванию, отступит от Церкви Христовой и лишится «третьеримского» венца…
В XVI столетии молодая Россия, собирая себя из разрозненных кусков, на века превращалась в авторитарную до предела державу. На века обретала положение «осажденной крепости», постоянно воюющей на три, а то и на все четыре (когда шведы нападали на наш Север) стороны света. Государство Русское наращивало стальные мышцы, скреплялось единой волей, пронизывалось единой целью — выжить и стать сильнее своих врагов.
Для этого требовалось безоговорочное подчинение единому источнику власти в стране — самодержцу всея Руси. Политический стиль жизни «кто в лес, кто по дрова», образ действий «лебедь, рак и щука» для такой державы неприемлемы и губительны.
Н.М. Карамзин, апологет сильной монархической власти, лаконично сформулировал в «Записке о древней и новой России»: «Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спасалась мудрым самодержавием».
Уже во времена Василия III явилось недовольство придворной аристократии самовластием московского государя, который оттеснял от принятия решений Боярскую думу, рушил «обычаи старины». Настроения оппозиции выразил вельможа Берсень-Беклемишев: «Если какая земля переменяет свои обычаи, то недолго стоит, а здесь у нас старые обычаи князь переменил, и от этого какого нам добра ждать?.. Государь жёсток и к людям немилостив». За свою дерзость Беклемишев поплатился головой. Без малого век спустя, во времена Смуты, «многоглавая гидра аристократии», по выражению того же Карамзина, отыграется на русских царях — не поддержит Бориса Годунова против Лжедмитрия I, скинет с трона Василия Шуйского и отдаст его в польский плен. Но ее мечтам купаться в вольностях и править страной наподобие польской магнатерии не суждено было сбыться. Третий Рим, как земное отражение Небесного Царства, не должен иметь над собой несколько десятков или сотен голов — вместо одной, увенчанной шапкой Мономаха. «Два государя, Иоанн и Василий, умели навеки решить судьбу нашего правления и сделать самодержавие как бы необходимою принадлежностью России, единственным уставом государственным, единственною основою целости ее, силы, благоденствия», — фиксирует Н.М. Карамзин.
Выжить, победить, вернуть утерянное и отнятое, обеспечить свою безопасность, максимально расширив пределы страны, — это была задача русским государям на столетия. Стать империей новых ромеев, русских римлян, хранящей великое сокровище — веру православную, Церковь Христову, — вот служба, на которую поступила Россия более полутысячи лет назад. Доныне эта служба с нее не снята.
Копирование информации запрещено.
источник публикации: Информационно-аналитическое издание Столетие
